Views
2 months ago

«Новая газета» №40 (понедельник) от 16.04.2018

Выпуск от 16.04.2018

22

22 «Новая газета» понедельник. №40 16. 04. 2018 люди добрые Фотопробы к фильму Фото — Дмитрий ШАГИН Дмитрий ШАГИН: Митьки решили встретить эру милосердия в самое немилосердное время К 40-летию «Места встречи изменить нельзя» в Петербурге готовят арт-проект «Митьковская встреча эры милосердия». Руководит съемками главный митек страны Дмитрий Шагин. Он искренне уверен, что сейчас самое время для милосердия, а эра, о которой писали Вайнеры, если еще и не наступила, то наступит вотвот, на днях. — «Место встречи» — любимый митьковский фильм. Но один момент всегда заставлял болеть сердце — когда в конце Жеглов убивает Левченко. Нам печально, что Жеглов ассоциируется с Высоцким, хотелось бы снять с Высоцкого клеймо убийцы. И еще хочется помирить Жеглова с Шараповым. Митьки же все время исправляют историю, отдают, например, свои уши Ван Гогу, как на картине Василия Голубева. И вот мы решили сделать митьковское продолжение. Придумали, что Шарапов уволился из МУРа и перешел работать в ЛУР, Ленинградский уголовный розыск. Может, он так и не назывался, но слово красивое — типа Лувра. Приезжает Жеглов, потому что в Питере объявилась банда «Черная кошка». Это, кстати, исторический факт. То ли остатки московской банды, то ли самозванцы, которые работали под московских. Гришу «Шесть-на-девять» будет играть Олег Гаркуша из «Аукцыона», Промокашку — Александр Баширов. Есть два новых персонажа, дворники дядя Митяй и дядя Миняй, которые помогают Шарапову. И песенка такая: «К поколению дворников и сторожей, кочегаров, сестренок, братишек, милосердия эра приходит уже, как предсказано Вайнером в книжке». — И Шарапов с Жегловым помирятся? Но они же антагонисты. А после убийства Левченко и вообще враги. — Помирим. Как именно — не скажу, увидите в фильме. Да, это разные идеологии, разные представления о жизни. Шарапов прямо после школы попал в настоящий ад. Не просто на фронт, а в разведроту штрафбата. Много горя повидал, но сохранил при этом внутреннюю порядочность, стремление к справедливости. Почему он и возмутился из-за подброшенного кошелька: как же так? По Жеглову — цель оправдывает средства, по Шарапову — не оправдывает. Нельзя «Жеглов вернулся, он опять здесь» достигать благих целей такими методами. Для Шарапова милосердие — не пустой звук. А Жеглов говорит: «Милосердие — поповское слово. Только мы, карательные органы, победим». — Обрати внимание, Жеглов действует силовыми методами, и бандиты действуют силовыми. А Шарапов стоит между ними. Ему в итоге достается от всех. Нам кажется, что Жеглов на стороне добра, пускай у него плохие методы, но все-таки это милиция, а против него — грабители и убийцы. Но чем они отличаются по сути? Разве есть принципиальная разница? « Жили в Красногорске, за городом, днем работали в офисе своем комсомольском, а по ночам грабили « — Я тебе больше скажу. И в фильме, и в книжке не очень прояснено, кто они — эти гады из «Черной кошки». Они не в законе, они даже блатные понятия нарушают. В законе Кирпич и Ручечник, а эти отморожены совершенно. Я стал интересоваться и выяснил, что, по одной из версий, они были комсомольцами, я имею в виду, реальная «Черная кошка», которая в Москве действовала. Жили в Красногорске, за городом, днем работали в офисе своем комсомольском, а по ночам грабили. Абсолютно безжалостно. Для них тоже цель оправдывала средства. — А теперь вернемся в 2018-й. Власть наша, как всем понятно, наследует органам, тем самым. Бизнес — блатным, оттуда ноги растут. Многие теперешние шишки имеют комсомольско-криминальное прошлое. И вот они гоняются друг за другом, а страдают при этом неповинные люди, типа того же Груздева, которого играл Юрский. Знаешь, сколько сейчас таких Груздевых? «Черная кошка» и МУР одинаково мешают нам жить. — Так было всегда, веками: кругом рубилово, а простые люди пытаются как-то выжить. При этом большинство живет своими заботами, смотрит на все это отстраненно. Войны нету пока, такой, чтобы всех коснулась, и ладно. Картошечка в магазине есть, правда, гниловатая стала, но ничего, хлеб есть, карточки отменили в 1992-м, если мне память не изменяет. Уже неплохо. Все ведь в сравнении познается. Мне кажется, что многие сейчас счастливы. — Митя, а зачем вообще снимать такой фильм? Мы давно уже живем в другом мире, все эти жегловы и шараповы в 2018 году — нафталин. — Как раз нет, очень актуальный сюжет. Бомзе, сосед Шарапова по коммуналке, говорит, что люди пережили такой ужас во время войны, что должна наступить эпоха милосердия, и даже не эпоха, а эра. Мы были близки к ней во время оттепели, во время перестройки, но каждый раз шел откат. В 1956-м, через десять лет после описываемых в фильме событий, развенчали культ личности, началось время стиляг, джаза, открыли зал импрессионизма в Эрмитаже, прошла выставка Пикассо. Были огромные надежды, все стало намного мягче. Но нет, не получилось тогда. «Место встречи» вышло на экраны в 1979-м, в 1980-м умер Высоцкий, прошла Олимпиада, а спустя пять лет объявили перестройку, и начались изменения. Казалось, что век жестокости закончился. И опять случился откат, фактически к сталинизму. В фильме Говорухина о Сталине речи нет, но атмосфера-то ощущается. Все эти жегловские «Будет сидеть!», «Я сказал!» — от них веет тоталитарным сознанием. Проходит сорок лет после съемок, и вот у нас уже сажают невинных людей, пытают электрошокерами. Жеглов вернулся, он опять здесь. — О том и речь. Оглянись вокруг: агрессия буквально в воздухе разлита. Идут уже откровенные репрессии, периодически возникает риск ядерной войны. И тут приходит Митя Шагин и говорит: «А давайте встречать эру милосердия». Это не шутка? — Когда же говорить о милосердии, если не сейчас? Дальше может быть поздно, а сейчас еще вроде можно. Помню статью кинокритика Трофименкова «Митьки: послание любви над полем гражданской войны». Если все так плохо, значит, и надо говорить о любви. А что, ждать, пока приказ выйдет — «Всем быть теперь добрыми»? Пускай это выглядит наивно и безнадежно, но я верю, что будет толк. Люди одумаются, встряхнутся и скажут: «Что же это мы? Как же так?» Ян ШЕНКМАН, «Новая»

Пиво «Маска»-2018: Национальный театральный фестиваль близится к концу: 15 апреля на Новой сцене Большого театра будут названы новые лауреаты «Золотой маски». А пока — в рамках фестиваля Малый драматический театр — Театр Европы представил в Москве новую работу Льва Додина. Брехт-Брехт-Брехт — и вправду, само имя звучит, как барабаны в ночи. Зрелый, яростный Брехт, эмигрант из рейха. В основе спектакля — «Страх и отчаяние в Третьей империи» и «Разговоры беженцев». Текст отрывист и жесток, как диагноз полевого хирурга в солдатском лазарете. Или цинично-философичен, как разговор уцелевших после бомбежки. З культурный слой/премьера «Страх, любовь, отчаяние» Льва Додина во время чумы а столиками привокзального шалмана (в сценографии Александра Боровского, впрочем, он стал респектабельным старинным пабом) — беженцы Циффель (Татьяна Шестакова) и Калле (Сергей Курышев). За цельными зеркальными окнами (такими величественными, так усердно отмытыми, такими хрупкими в случае чего, время-то военное) иногда вспыхивает желтый свет, таинственно движется и гремит джаз-бэнд, летят официанты с букетами кружек, танцуют пары — точно в воспоминании о мирном времени, навсегда оборванном для всех граждан Третьей империи. Тут же за соседним столом кипит сюжет «Страха и отчаяния», цепочки жестоких скетчей. Респектабельный судья и подтянутый молодой следователь, глотая стыд и давясь принципами прежней германской юстиции, толкуют дело об ограблении еврейского ювелирного магазина тремя штурмовиками так, чтобы этот патриотический порыв молодых людей был оправдан. Сами штурмовики Геберле, Шюнт и Гауницер любезничают с подавальщицей через столик. Немолодой учитель истории и его жена с ужасом гадают: вышел их сын-подросток в кондитерскую или в райком гитлерюгенда — написать на родителей донос? Страх и отчаяние, соавторы их реальности, давно крутят и плющат вполне достойную чету германских обывателей. Учитель почти причитает: «Я готов преподавать все, что они хотят. Но что именно они хотят? Если б я знал! Разве я знаю, какой им требуется Бисмарк? Они бы еще помедленней выпускали новые учебники!» Жена его жалка в тоскливых упреках: «Мальчик вообще не слышит от тебя ничего положительного! Это, безусловно, плохо действует на юную душу и только разлагает ее». А по другую сторону — мудрый циничный гном, профессор-физик Циффель, опытный беженец, которому серый макинтош стал самым надежным домом, слушает чудаковатого седого социалиста Калле, брата по скитаниям: «Вам опротивела ваша страна из-за патриотов, которые в ней хозяйничают. Я иногда думаю: что за чудесная была бы у нас страна, если б она у нас была!» Злые максимы Брехта очень точны. И их в спектакле Додина через рампу перекинуто много. Вот хоть бы эта: «Есть прекрасное изречение нашего министра юстиции, которого вы можете держаться: законно лишь то, что Германии впрок». А когда звонит черный эбонитовый телефон, вздрагивают все: судьи, беженцы, штурмовики, работяги, хозяйки пивных. Добрых вестей здесь не ждут. Хотя Апокалипсис еще за порогом. Сквозь весь этот невеселый привокзальный шум, философию распивочно и навынос в ожидании конца света и осознании — этот день мы приближали, как могли, каждый на своем месте (а к этому выводу у Додина близки все персонажи Брехта): элегантная Юдифь (Ирина Тычинина) звонит друзьям и мужу, прощаясь. Она бежит из страны. Вся ее прежняя безмятежная жизнь респектабельной дамы теперь позволена лишь блондинкам. И любовь к арийцам тоже. Беспощадный текст Брехта — главный герой и главное событие этого спектакля МДТ. При желании в нем можно найти много созвучий с нашим героическим «Новая газета» понедельник. №40 16. 04. 2018 23 Разговоры беженцев: Циффель — Татьяна Шестакова, Калле — Сергей Курышев Михаил ГУТЕРМАН временем. (Хотя точно помню: эти пьесы Брехта и их диагнозы били наотмашь и в 1980-х. Пусть другими абзацами.) Но постановка Додина, игра грандов МДТ, беспечный джаз-бэнд и теплый желтый свет мирных времен в декорации Боровского дали диагнозам 1930-х очень четкий образ. И беженец Калле теперь будет всегда неуверенно говорить голосом Сергея Курышева в образе доморощенного привокзального философа, седого социалиста: «Возьми, наконец, Германию. Она — банкрот… Выход один — мировое господство. История Германии сложилась неудачно, и у немцев выработался беспримерный по стойкости рефлекс послушания». А беженец Циффель — усмехаться, кутаясь в серый макинтош Татьяны Шестаковой: «Все вокруг нас неожиданно приобрело иной вид, надо сказать — угрожающий. Сначала только кто-то угрожал кому-то, потом кое-кто стал угрожать всем, и под конец все стали угрожать всем». Точность умозаключений Брехта легко проверить на новостных лентах. Елена ДЬЯКОВА, обозреватель «Новой» ПРОЩАНИЕ Умер Милош Форман, автор шедевра «Пролетая над гнездом кукушки» Прерванный полет Jerzy DABROWSKI / DPA / PHOTAS Двукратный оскаровский лауреат. Коллекционер всевозможных наград. Любимец самой широкой публики и капризных синефилов. Легендарный и неизвестный. О н дал нам рецепт свободы. Надо было только воплотить в жизнь слова старой песенки, ставшей эпиграфом его самого известного фильма: «Кто-то полетел на запад, кто-то полетел на восток, а кто-то полетел над гнездом кукушки». Бегство из психушки как полет к свободе. Как возможность… Она была. Почему мы ею не воспользовались? Его полнометражный дебют «Черный Петр» и последовавшие за ним «Любовь блондинки» и «Бал пожарных» принесли всемирную известность, стали предвестием Пражской весны. И когда советские танки вошли в Прагу, Форман эмигрировал в страну, показавшуюся ему пространством творческой свободы. Увы, территорий абсолютной свободы нет. Мильон терзаний выпал и на его долю, как на долю любого подлинного художника. Свой первый американский фильм «Отрыв» он сам назвал своим «последним чешским фильмом». Вновь конфликт поколений, но США были увидены глазами иностранца. И на него страшно обиделись. Фильм с треском провалился в американском прокате: американцы были не готовы смеяться над действительностью. Режиссера даже обвинили в неуважении к американскому флагу, пообещали отправить обратно в Чехословакию. Он переработал блестящий роман Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки», превратив героя в бунтаря против диктатуры «молчаливого большинства». И картина с ее «тоской над бездной» оказалась созвучна эпохе разочарований мятежного поколения. Он сам настоял на выборе Джека Николсона, и они сотворили притчу о свободе на все времена. Потом были «Амадей» (костюмированная дуэль между гением и «покровителем всех посредственностей в мире» превратилась в оппозицию неосмотрительной восхитительной свободы и подчинения правилам). Мюзикл «Волосы» с финальным реквиемом по «бунтующим шестидесятым». Снятый в полудокументальной манере и в то же время откровенно театрализованный «Рэгтайм». В финале фильма Гарри Гудини, в смирительной рубашке, подвешенного за ноги, поднимают высоко над толпой, сбежавшейся поглазеть на человека, освобождавшегося от любых оков. Но подобный фокус подвластен лишь магам. В изысканных «опасных играх» в «Вальмоне» герои вынуждены играть по сценарию, предложенному высшим обществом, незаметно для себя превращаясь в марионеток. В консервативном по форме, но скандальном по содержанию «Народе против Ларри Флинта» создатель порножурнала бросал вызов обществу, за что и был наказан. Более десяти лет назад создана многофигурная фреска «Призраки Гойи». Художник предстает в роли наблюдателя, «зеркала тысячи отражений» гримас действительности. Форман снимал о том, что общество развивается, а люди, увы, — нет. Искал творческой свободы, но и звездно-полосатый рай был полон разочарований: «В Америке вы имеете комфорт и деньги, но чувствуете себя, как зверь в зоопарке: там и не пахнет свободой». Но тем не менее отвергал существование с оглядкой. Часто повторял: «То, что тебя не убьет, сделает сильнее». По этому же принципу жили его герои. И сам Милош Форман мог бы повторить вслед за Макмерфи: «Вы каждый день ноете, как вам здесь тяжело и невыносимо, но вы ничего не делаете, чтобы все изменить, чтобы выбраться отсюда. Я хоть попытался, да, черт возьми?! Я хотя бы попробовал это сделать!» Он попробовал это сделать. И у него получилось. Лариса МАЛЮКОВА, обозреватель «Новой»